Волчок

Оборванная тропа…

Лес  местами позолотел…  А на тропе лежат листья и слышно, как они шуршат утешающее:  ничего, что осень, зато как красиво.   Когда я кормила белок, со спины вдруг возник седой джентльмен.  И заговорил со мной уверенным баритоном.
Я всегда говорила своим девушкам, которые уговаривают меня вернуться на тропу любви, что не вижу смысла. Ну не вштыривает меня  гладить  чью-то лысую голову, которая будет мне повествовать о детях и внуках.  Вот если бы седой джентльмен на хорошей машине! – говорила я.  Да-с.  С годами я стала прагматична.  Но ведь у них у этих, которые на хороших машинах, свои девушки есть. И тем девушкам не по шестьдесят… И тут вдруг он… Под два метра! И не лысый совсем… И так он со мной заговаривает хорошо…  И все идет и идет рядом по лесной дороге… И я уже думаю себе, что может,  у него нет ни девушки, ни бабушки… И будем мы белок кормить по утрам… И не успеваю я смириться с мыслью, что чувак был начальником милиции ( а у меня с ментами с юности не очень), как он нечувствительно переходит к сталинским репрессиям…   Затем следует  рассказ про все грехи советской власти…  Увы… И заканчивается наш роман не начавшись на том, что он уходит по этой тропе… Сообщив мне, что я совсем не умею слушать. А  чего я сказала-то такого? Только спросила,  был ли он в партии при такой должности… Короче, осталась я с белками в осеннем лесу. И никакого романа…
Волчок

(no subject)

Вот и свету осталось едва.
Виден стол, да посуда на нем.
В чистой банке цветы и трава,
Что с детьми собирали мы днем.
Вот и вечер. Не бойся, душа.
Напрягай настороженный слух.
То приходит к тебе не спеша
Бессловесное пенье старух.
Вот и полночь твоей темноты.
Но, как прежде, небесным огнем
Осияны трава и цветы,
Что с детьми собирали мы днем.

1996 -2011 г.
Волчок

Ворчанье

Чего не хватишься, ничего у нас нет.
Один постмодерн, побери нелёгкая.
Раньше ведь как? Был поэт.
Слушал всякое там далеко-далёко…
И его путанная, на ощупь речь
Вела, когда в тупик, а когда на волю.
И воды вновь начинали течь.
И сеятели новые шли по полю.
А сейчас чего… Кому он нужен поэт…
Денег с него – ноль. Ни в пиар, ни в гости… 
Вот я и говорю: ничего у нас нет.
Только классики изглоданные кости.

24. 10. 2020
Волчок

(no subject)

Перед рассветом час один

Приходит к жителям ночей

Он неизменный господин

Убийц, любовников, врачей.

Не поднимай тяжелых век,

Чтоб глянуть стрелок мерный ход.

Не вспоминай, который век!

Не  узнавай, какой здесь год!

Ты просто слушай шепоток

Старухи сумасшедшей той,

Что, будто ржавый водосток,

Бормочет вечно за стеной. 

Любовь живет в домах под снос

Она колдует по ночам,

Чтоб тонкий цвет моих волос

Твоим пригрезился очам.

Чтобы небесная вода

В колодцах нежилых дворов

Вдруг поднялась наверх сюда,

Сминая судьбы, руша кров. 

Чтоб черный ветер стиснул нас

Как две тоскующих руки

В не бывший век, в не ставший час. 

Законам жизни вопреки. 

1987 г. 

Волчок

(no subject)

По небесным полям, где цветут облака,
Так дорога сладка, так дорога легка,
Словно вся моя жизнь далека.
Только слаще ли этой земной колеи,
Где следы остаются в вечерней пыли,
Где гудят, засыпая шмели.
И быть может одна – отраженье другой
И сливаются вместе они за чертой,
Где сияет чертог золотой.

1994
Волчок

Некрасивых деревьев не бывает.

Хождение в лес напомнило написанное давным-давно.


...Девочка плакала. Крупные круглые слезы катились, словно бусины, и падали на синий бархат праздничного платья. Подружка по детскому саду сказала ей: "Ты некрасивая!" Девочка поднимала к маме милое, мокрое от слез лицо и спрашивала: "Почему?"
...Девушка с ненавистью смотрела на свое отражение. Она почти поверила в то, что она - дурнушка. И только по утрам ее окутывала счастливая надежда, что вот сейчас она откроет глаза, спрыгнет с кровати, подбежит к зеркалу и увидит себя настоящей красавицей. Но посеребренное изнутри стекло упрямо твердило ей: "Некрасивая!"
...Женщина почти не гляделась в зеркало, не ловила свое отражение в вагонном стекле. Ее обреченно усталое лицо подтверждало печальную истину: "Я некрасивая. И знаю об этом".
Красота. Ужасная несправедливость. Отданная природой, провидением кому попало, распределенная генами наобум, она - то, чему завидуют, то, чему поклоняются.
Collapse )
Волчок

Лес.

Всю ночь лил дождь, и гремела гроза. Утром тоже. А я не попала к белкам. Последние пару месяцев я хожу к ним в по утрам,  в лесок неподалеку. Белки замечательные. Когда они стоят на задних лапках, а передние держат опущенными вниз, то ужасно похожи на борцов. Вчера одна из них залезла по моей ноге, как по дереву. Эти нахалки с удивлением посмотрели на меня, когда я принесла им банан. Съели нехотя. Только орехи мы жрем охотно. К белкиным кормушкам слетаются синицы и поползни. Поползни особенно наглые. Но милые.  В лесу мусор на каждой полянке. А когда-то лет тридцать назад было чисто. Да и лесок был побольше. Белок подкармливают. Одна старуха ходит регулярно. Хотя старуха ли? Может, моя ровесница, а я ж еще о-го-го! Недавно она сообщила мне, что в лесу есть черемуха сладкая, как вишня. Предложила набрать. Она себе уже  и рябины набрала. Ну да… Если у нее пенсия тысячи две – три, тут и хвощ собирать начнешь… Во время своей проходки по лесу, я стою на полянке босиком  обнимаю деревья. Ясно, что гуляющие по лесу люди принимают меня за ненормальную. А сами-то? Скандинавская ходьба! Йога! А мамы с детьми, которые трехлеток возят в коляске?!! Так что я не самая больноватая.
Лес мне близок, как родственник. Это еще с детства. Наш интернат, который мы называли инкубатором, с третьего моего класса был в пригородном лесу. До этого он находился в бывшем суворовском училище. Тогда я не знала, что до революции это было здание Духовной семинарии.
С пятого или четвертого класса после уроков я шла в лес. Проходила через березовую рощу и залезала вглубь ивняка. Весной на нем распускались дивно пахнущие золотые огоньки. А внутри и осенью и весной была белая, сухая трава. На нее я и ложилась и лежала так час, два… Конечно, поживешь с шестнадцатью девчонками в одной комнате, так захочется побыть одной… В ранних стихах у меня было очень много про лес. Он утешал меня в детстве, утешает и сейчас.

Как нас желают эти рощи.
Как нас жалеют эти реки.
Как будто дом потерян отчий,
Незабываемый вовеки.
Остановиться и осмыслить.
Отмыться, сунув лица в листья.
Ведь каждой веткой придорожной
Он твердят нам – осторожно!
И грязь и пот со лба смывают.
И не хотят поймать на слове.
Березы руки простирают
в знак всепрощенья и любови.
Березам, немудреным, белым,
Все кажется, мы – просто дети.
А если кто плохое сделал,
Они, как матери, в ответе.
1975 г.

Collapse )
Волчок

Вспомнилось...

Последние годы я с поджатыми губами слушаю истории о том, как женщины впадают в отчаяние, когда их бросают мужья.  Подумаешь! – угрюмо думаю я.  Жареный петух тебя не клевал в седалище…  Муж… Ну, ушел… Ну,  пришел…  Тоже мне несчастье. Но тут зловредная память напоминает: а сама-то ты, матушка? Что забыла?  Забыла.  А ведь тогда мне казалось, что рухнул мой мир!  Да он  и рухнул! Муж меня бросил. Город вокруг чужой.  93 год. На руках двое детей. Работа, на  которую  меня взяли сочувствующие друзья, ненавидима мною до крайности.  Еще бы! Из меня был бухгалтер, как пуля из отходов организма.  Я боялась этой работы. Чувствовала себя идиоткой.  И не зря. К следователю потом пришлось сходить. Но это другая история.  Инфляция пожирала мой оклад.  Мне иногда подкидывали на работе консервы или концентрированный сок. На тот момент мой младшей дочери был год с чем-то, а старшей три с половиной.  И вот бреду я по засранной привокзальной площади. На мне  розовая (мля!)  юбка, купленная на рынке. И кофта из батиста. Тоже с базарчика. Дешевле просто ничего не было. И мне кажется, что весь мир утопает в серой мгле моей  тоски. А из киоска  несется голос Булановой:
Мой родной как часто слышу я твой голос.
Он зовет меня в тот день неповторимый,
Я бегу к тебе я так стараюсь,
Падаю во сне и просыпаюсь.

И песня та точно про меня! И смотрю я поверх голов куда-то вверх, чтобы слезы не проливались на лицо… И спотыкаюсь. Потому что под ноги мне попадает какая-то опрокинутая коробочка с бумажками купоно-карбованцев. А рядом в луже мочи спит пьяная женщина. У нее нет рук и ног. Молодая, темные волосы вьются. Штаны - трико еще советское,  подкатаны. И тельник с засученными рукавами. И какой-то дикий стыд испытала я тогда. Вся моя трагическая любовь, весь мой ужас выживания обратились в ничто, когда я смотрела на нее. Я ничем не могла ей помочь. Недавно я рассказывала подруге эту историю. И произнесла привычно: я ничем не могла ей помочь. Подруга ответила: это она помогла тебе.
Волчок

Те женщины не ели чеснока

Году в 78-ом, наверное, я прочла воспоминания Пабло Неруды. Я тогда любила Лорку, Неруду. Зачитывалась Кортасаром и Маркесом.  И стихи эти написаны под впечатлением воспоминаний Неруды. Там кипела такая жизнь! И такие страсти! Правда, несколько лет спустя друг мой Борис меня стыдил за любовь к поэтическим советским переводам.  Он знал тогда кучу языков, а сейчас и еще больше. Испанский – вообще в совершенстве! Он тыкал мне в нос сборником Лорки на испанском. Переводил любимые мной стихи, объясняя, как сложно все в них устроено и насколько это далеко от перевода. И это для того, чтобы я хоть какой-то язык выучила. Он говорил, что это позор, что я – умный человек, что это – дикость не знать никакого языка, кроме родного… Я стыдилась. Плакала. Даже героически взялась переводить Рильке! По-немецки я хоть читала худо-бедно. Но… Так ничего и не выучила. А стихи вот эти остались. С годами я поняла, что мужик, он и в Африке мужик... И что положено Юпитеру... Ну то таке, як кажуть...


Те женщины не ели чеснока
И надевали белые колготки.
За них друг другу вечно грызли глотки
Мужчины, поседевшие слегка.
И в полудетской, но большой тоске,
Я оторвавшись от красот экрана,
Крутила легкий локон на виске
И в зеркало входила, будто в раму.
Но не было терпенья сопрягать
Фарфоровое это отраженье
С тем бедным платьем, что зашила мать
И  щедростью опасною движений.
Вот так бы и случилось жизнь отдать
Завистливой дуэли с Голливудом,
Когда бы, не подсунул Госиздат
Мне сборник с переводом из Неруды.
Спасибо Вам, Беспечный педагог.
Вы мне урок преподнесли цветущий.
Жизнь пахла в нем, как молодой чеснок.
И поцелуй горел, как перец жгучий.
Что перед ней раскрашенный восторг
И позы, заутюженные с тщаньем –
Пред жизнью, что манерам обучает
В раскрепощеньи смуглых рук и ног.
Спасибо вам, любовник пылких швей,
Певец мансард, где рушатся кровати
От бешенства веселого затей.
И ничего не значит слово «платье».
1980 (наверное) г.
Фотка

Имя

  Имя
Имя даровано мне отцом
Теплее, чем выдох перед венцом,
Ближе шепота возле серьги,
Теснее ночи, когда враги
Помирятся в жизни единственный раз,
Ближе, чем взор опрокинутых глаз.
И было мне имя впору точь-в-точь:
Наталья – родная, Наталья – дочь.
Щедрее жеста, с которым – бери! –
Я отдавала себя до зари.
Беспечно, беззвонно: ни злато, ни сталь.
Светло и просторно: не дата, но даль.
Приветнее света в последнем окне,
Нужней, чем поля укрывающий снег.
И было мне имя впору, точь-в-точь:
Наталья – родная, Наталья – дочь.
Но далее имя пошло вслед за мной
Печальнее нищего с полной сумой,
Жестче прощальных ласковых слов,
И безнадежней, чем древний засов,
Которым закрыт обветшалый собор,
Злее, чем обворованный вор…
Но было мне имя впору, точь-в-точь:
Наталья – родная. Наталья – дочь.
И не было веры, и не было сил.
Я имя просила: меня отпусти!
Ногами беспечной и чуждой родни
Затоптан родник, и огонь мой поник!
Ер имя уверенно, как поводырь,
Тащило меня сквозь суды и ряды,
И не торгуясь, за яркий пустяк
Платило без сдачи, обманы простя.
Но было мне имя в пору, точь-в-точь:
Наталья – родная, Наталья – дочь.
Имя, хранившее мне лицо,
Надежней забрала древних бойцов…
Вернее сестры, отирающей пот
И тверже алмазородящих пород.
Точнее, чем хлыст подгоняющий вскачь…
Как вздох на пределе – ни смех, и не плачь, -
С которым живу, даже если невмочь.
Наталья – родная, Наталья – дочь.
1985 г.