Волчок

Истончилося все…

Говорили с подругой о главном: почему так мало секса у нынешних молодых. Не знаю, правда или нет… Но жалуются некоторые… Подруга считает, что все дело в избытке секса на экранах компьютеров, в разговорах и прочих местах, которые не постель. Есть еще версия, что дело в том, как женщины одеваются: мужики привыкают не реагировать, короче. Ну, кто еще помнит физиологию, меня понял… Я, как, воспитанный в марксистских убеждениях товарищ, полагаю, что виновата во всем потогонная капиталистическая система, которая заставляет молодежь сидеть в офисах по двенадцать часов, когда им делом заниматься надо.
Но иногда я думаю, что все-таки виновато общее похудение. Я, как женщина в настоящем толстая, а в прошлом – крепкая, боролась с весом всю жизнь. Сорок восьмой советский в лучшие времена… Дело и до пятьдесят второго доходило… Но  сексом у меня было даже слишком как-то… Хотя я страдала: о моей красоте никто из желающих не упоминал. Только дважды были оценены мои формы. Однажды я с Галкой поехала к ней в гости, в село. Галка отличалась красотой неимоверной – чистая француженка. И сидим мы у ее бабы Клавы, чай пьем. И тут баба Клава, нюхнув табак, изрекала: Наташкя, какая ж ты девка красивая. Я поперхнулась чаем: Да, вы что, баб Клав… Вот Галька ваша – красивая… Баба Клава чихнула: Галькя-то наша? У-у… Ни сисичкев, ни жопочки… А ты девка хароша, полна…
Второй раз меня порадовал скульптор Миша. Миша заикался, поэтому его предложение звучало так: Ник- кишина… Д- давай я тебя л-лепить буду! - Да ты что, - говорю, - вот смотри, стройных сколько! Миша хмыкнул: да чего там лепить? А у тебя об – бъемы… И широко развел руки… Короче еще тогда я пришла к выводу, что толстых хотят, а худых любят. Понятно, что свою душевную травму я, как могла, изливала в произведениях на страницах женских журналов. И перечитав, надысь, один из рассказиков, решила, что это было пророчество…

Тонкая натура.
Эльвира была тонкой натурой. В духовном смысле. Во всем остальном, то есть телесно, она таковой считаться не могла. Природа одарила ее щедро. Какой-нибудь художник былых времен, ну хоть Рубенс или Тициан что ли, просто упал бы в обморок от счастья лицезреть Эльвирины красоты. Уж он-то запечатлел бы все эти монументальные изгибы, эти пленительные выпуклости, эти исполинские рельефы... Увы! Нет уже тех мастеров и хилый современный авангард не в состоянии объять талантом подобную натуру. Да и то сказать. Можно же на одних красках разориться. Во времена Рубенса масло было видимо дешевле... И все же, несмотря на масштабные объемы, Эльвира была красавица. Все излишества ее тела пребывали в гармонии и создавали впечатление, если не изящества, то пропорциональности. А если вспомнить про ее соломенную густую гриву, нежную кожу, золотисто-карие очи! То сразу становится понятно, почему у Эльвиры отбоя не было от поклонников.
Collapse )
Волчок

Старый, черный зонт.

Она нашла его в кладовой. Повертела, недоумевая, откуда взялся этот антикварный экземпляр среди ее остро-модных вещей. Открыла со звуком выстрела, и от этого щелчка проявилось воспоминание.
Конечно, тогда лил проливной, холодный дождь. Унылый и бесконечный, как ее плохое настроение. Бывают такие времена, когда все совпадает: и общее положение дел в стране, и пейзаж вокруг, и несчастная любовь. Ветви деревьев обвисли под струями, тучи над городом угрожающе накренились, словно обещая великий потоп, а прохожие казались карикатурами на людей.
Она тряслась мелкой противной дрожью, даже не от холода, а от обиды на своего любимого, на эту такую неправильную жизнь, на себя… И тогда с этим щелчком, оглушительным, похожим на выстрел над ней раскрылся зонт. Черный, старый зонт. И это пространство своей персональной уютной крыши вдруг отрезало от нее все печали. Завеса струй, теперь не касавшихся ее, струилась хрустальным, чистым светом…
Зонт открыл над ней Друг. Ну есть такие привычные друзья, к которым бегают излить печали. Чья, то ли дружба, то ли любовь почти не замечаема и воспринимается, как что-то привычное и естественное. Вот и у нее был такой Друг.
Collapse )
Волчок

(no subject)

Электричества нет. Ламп керосиновых
Льется на улицу исплаканный свет.
Может, когда-то меня погасили?
И не горела я тысячу лет…
И вдруг зажечься -  я здесь! Вы помните? -
Светом доверчивым и простым.
Но невпопад. В покинутой комнате,
Откуда уехали и след простыл.
1976 (?)


Подумала, что кроме керосиновых ламп я помню еще кучу вещей, которых уж нет. Керогазы и керосинки. Утюг на углях у бабы Фени.  Алюминиевый бидон для молока, с которым я ходила за этим молоком к бочке. Детский лифчик для чулок из байки: жуткая штука, к которой пристегивались коричневые чулки.  Фургончик старьевщика, выкрашенный зеленой краской и петушков на палочке, которые старьевщик давал в обмен на старье.  Кульки из слегка фиолетовой бумаги, авоськи, рафинад кусками, «козьи ножки» - самокрутки, нюхательный табак, стиральная доска… и еще, и еще… И вот подумала, что для жизни – ну ее на фиг эту старину. А вот для сценариев в самый раз. Есть такая штука – физическое действие. И вот в современном «мыле» с ним беда. А вот если оно - «мыло»  из прошлой жизни, тут – раздолье.  Шей, стирай, печь топи, штопай! Короче, что в искусстве хорошо, то в жизни – не фонтан … 
Волчок

Оборванная тропа…

Лес  местами позолотел…  А на тропе лежат листья и слышно, как они шуршат утешающее:  ничего, что осень, зато как красиво.   Когда я кормила белок, со спины вдруг возник седой джентльмен.  И заговорил со мной уверенным баритоном.
Я всегда говорила своим девушкам, которые уговаривают меня вернуться на тропу любви, что не вижу смысла. Ну не вштыривает меня  гладить  чью-то лысую голову, которая будет мне повествовать о детях и внуках.  Вот если бы седой джентльмен на хорошей машине! – говорила я.  Да-с.  С годами я стала прагматична.  Но ведь у них у этих, которые на хороших машинах, свои девушки есть. И тем девушкам не по шестьдесят… И тут вдруг он… Под два метра! И не лысый совсем… И так он со мной заговаривает хорошо…  И все идет и идет рядом по лесной дороге… И я уже думаю себе, что может,  у него нет ни девушки, ни бабушки… И будем мы белок кормить по утрам… И не успеваю я смириться с мыслью, что чувак был начальником милиции ( а у меня с ментами с юности не очень), как он нечувствительно переходит к сталинским репрессиям…   Затем следует  рассказ про все грехи советской власти…  Увы… И заканчивается наш роман не начавшись на том, что он уходит по этой тропе… Сообщив мне, что я совсем не умею слушать. А  чего я сказала-то такого? Только спросила,  был ли он в партии при такой должности… Короче, осталась я с белками в осеннем лесу. И никакого романа…
Волчок

(no subject)

Вот и свету осталось едва.
Виден стол, да посуда на нем.
В чистой банке цветы и трава,
Что с детьми собирали мы днем.
Вот и вечер. Не бойся, душа.
Напрягай настороженный слух.
То приходит к тебе не спеша
Бессловесное пенье старух.
Вот и полночь твоей темноты.
Но, как прежде, небесным огнем
Осияны трава и цветы,
Что с детьми собирали мы днем.

1996 -2011 г.
Волчок

Ворчанье

Чего не хватишься, ничего у нас нет.
Один постмодерн, побери нелёгкая.
Раньше ведь как? Был поэт.
Слушал всякое там далеко-далёко…
И его путанная, на ощупь речь
Вела, когда в тупик, а когда на волю.
И воды вновь начинали течь.
И сеятели новые шли по полю.
А сейчас чего… Кому он нужен поэт…
Денег с него – ноль. Ни в пиар, ни в гости… 
Вот я и говорю: ничего у нас нет.
Только классики изглоданные кости.

24. 10. 2020
Волчок

(no subject)

Перед рассветом час один

Приходит к жителям ночей

Он неизменный господин

Убийц, любовников, врачей.

Не поднимай тяжелых век,

Чтоб глянуть стрелок мерный ход.

Не вспоминай, который век!

Не  узнавай, какой здесь год!

Ты просто слушай шепоток

Старухи сумасшедшей той,

Что, будто ржавый водосток,

Бормочет вечно за стеной. 

Любовь живет в домах под снос

Она колдует по ночам,

Чтоб тонкий цвет моих волос

Твоим пригрезился очам.

Чтобы небесная вода

В колодцах нежилых дворов

Вдруг поднялась наверх сюда,

Сминая судьбы, руша кров. 

Чтоб черный ветер стиснул нас

Как две тоскующих руки

В не бывший век, в не ставший час. 

Законам жизни вопреки. 

1987 г. 

Волчок

(no subject)

По небесным полям, где цветут облака,
Так дорога сладка, так дорога легка,
Словно вся моя жизнь далека.
Только слаще ли этой земной колеи,
Где следы остаются в вечерней пыли,
Где гудят, засыпая шмели.
И быть может одна – отраженье другой
И сливаются вместе они за чертой,
Где сияет чертог золотой.

1994
Волчок

Некрасивых деревьев не бывает.

Хождение в лес напомнило написанное давным-давно.


...Девочка плакала. Крупные круглые слезы катились, словно бусины, и падали на синий бархат праздничного платья. Подружка по детскому саду сказала ей: "Ты некрасивая!" Девочка поднимала к маме милое, мокрое от слез лицо и спрашивала: "Почему?"
...Девушка с ненавистью смотрела на свое отражение. Она почти поверила в то, что она - дурнушка. И только по утрам ее окутывала счастливая надежда, что вот сейчас она откроет глаза, спрыгнет с кровати, подбежит к зеркалу и увидит себя настоящей красавицей. Но посеребренное изнутри стекло упрямо твердило ей: "Некрасивая!"
...Женщина почти не гляделась в зеркало, не ловила свое отражение в вагонном стекле. Ее обреченно усталое лицо подтверждало печальную истину: "Я некрасивая. И знаю об этом".
Красота. Ужасная несправедливость. Отданная природой, провидением кому попало, распределенная генами наобум, она - то, чему завидуют, то, чему поклоняются.
Collapse )
Волчок

Лес.

Всю ночь лил дождь, и гремела гроза. Утром тоже. А я не попала к белкам. Последние пару месяцев я хожу к ним в по утрам,  в лесок неподалеку. Белки замечательные. Когда они стоят на задних лапках, а передние держат опущенными вниз, то ужасно похожи на борцов. Вчера одна из них залезла по моей ноге, как по дереву. Эти нахалки с удивлением посмотрели на меня, когда я принесла им банан. Съели нехотя. Только орехи мы жрем охотно. К белкиным кормушкам слетаются синицы и поползни. Поползни особенно наглые. Но милые.  В лесу мусор на каждой полянке. А когда-то лет тридцать назад было чисто. Да и лесок был побольше. Белок подкармливают. Одна старуха ходит регулярно. Хотя старуха ли? Может, моя ровесница, а я ж еще о-го-го! Недавно она сообщила мне, что в лесу есть черемуха сладкая, как вишня. Предложила набрать. Она себе уже  и рябины набрала. Ну да… Если у нее пенсия тысячи две – три, тут и хвощ собирать начнешь… Во время своей проходки по лесу, я стою на полянке босиком  обнимаю деревья. Ясно, что гуляющие по лесу люди принимают меня за ненормальную. А сами-то? Скандинавская ходьба! Йога! А мамы с детьми, которые трехлеток возят в коляске?!! Так что я не самая больноватая.
Лес мне близок, как родственник. Это еще с детства. Наш интернат, который мы называли инкубатором, с третьего моего класса был в пригородном лесу. До этого он находился в бывшем суворовском училище. Тогда я не знала, что до революции это было здание Духовной семинарии.
С пятого или четвертого класса после уроков я шла в лес. Проходила через березовую рощу и залезала вглубь ивняка. Весной на нем распускались дивно пахнущие золотые огоньки. А внутри и осенью и весной была белая, сухая трава. На нее я и ложилась и лежала так час, два… Конечно, поживешь с шестнадцатью девчонками в одной комнате, так захочется побыть одной… В ранних стихах у меня было очень много про лес. Он утешал меня в детстве, утешает и сейчас.

Как нас желают эти рощи.
Как нас жалеют эти реки.
Как будто дом потерян отчий,
Незабываемый вовеки.
Остановиться и осмыслить.
Отмыться, сунув лица в листья.
Ведь каждой веткой придорожной
Он твердят нам – осторожно!
И грязь и пот со лба смывают.
И не хотят поймать на слове.
Березы руки простирают
в знак всепрощенья и любови.
Березам, немудреным, белым,
Все кажется, мы – просто дети.
А если кто плохое сделал,
Они, как матери, в ответе.
1975 г.

Collapse )