Фотка

(no subject)

Дорогие мои. Благодарю вас за слова сочувствия и поддержки. Пока нет сил написать всем лично. Могу только сказать, что свет, который посылает мне моя девочка помогает мне в эти дни.
цветочки

(no subject)


Сегодня 9 дней. Моя дочь Лена умерла внезапно у меня на руках. Сердце. Ей был 21 год. Я благодарна за каждую минуту, которую мой ангел пробыл со мной. Ей нравилась эта фотография. А внизу ее стихи.

люди ходят стадом
и можете меня гопником назвать
а тигры охотятся в одиночку
они не помнят, кто их мать
и им не важно, родится сын или дочка
люди спят ночью
и узнать свои сны боятся
а бабочки ночью летают
они не умеют кусаться
и не знают, когда умирают
люди уже давно
своё выбора право пропили
они с умным видом решают что-то
а что есть кто-то над головой- забыли, забили
они не знают, что такое двери, зато знают,
что есть ворота.
существа красивые есть где-то
они ходят там, где нас нету
танец дождя танцуют
они видят всю планету
и иногда пейзажи рисуют
они умеют чувствовать волосами
они знают, кто
знают, что. знают, зачем и когда
им бывает грустно иногда
и они плачут из берёзового сока слезами
они колибри с ладоней любят кормить
я их видела своими глазами
они мне сказали, как нужно жить

Лена Никишина
Волчок

Боевой кузнечик.

В детстве моя младшая дочь писала сказы. На обложке тетради так и значилось "Сказы Сони Никишиной". Один назывался "Боевой кузнечик". История была весьма динамичной: Жил-был боевой кузнечик. Он всех победил. Канец. Теперь мой боевой кузнечик вырос. Вот она в костюме для выступления. Костюм шила подруга Птица.

 
Волчок

Батюшка.


Дело было в самом начале восьмидесятых в Москве.  К отцу Дмитрию меня привела подруга Верочка. О ней говорить можно долго: человек необыкновенный. Жаль, что мы с ней потерялись. Подруга, верующая с детства, всерьез отнеслась к моим дурацким закидонам: ах, не могу ходить в церковь, потому как отмечена роковой печатью. И повела меня к батюшке, у которого собиралось много людей. Там были баптисты, буддисты, просто ищущие смысла… И все сидели за общим столом, ели куличи, пили чай. Со мной рядом сидел человек с обезображенным лицом. То ли ожог, то ли болезнь. И меня слегка дернуло, когда, он протянул мне кусок, отломив от него, как это делали все.

Батюшка мне не понравился. Веселый, смеется. Благообразия никакого. На вопросы отвечает невпопад. Человек у него одно спрашивает, а он совершенно что-то другое толкует. Глупый, наверное – решила я. Даже о чем его умные люди спрашивают, не понимает. Я думала тогда, что все люди обычные, а я – ого-го! По тем временам редкая барышня не влюблялась в образ Маргариты и естественно в Воланда, не в Мастера же влюбляться! А я, как натура художественная, навертела вокруг такой фигни, что сама впала в ступор.   Батюшка заслушал мой премудрый вопрос и сказал: «Э! Ты не обращай внимания. Вон к Марии Магдалене семь бесов приходило, и ничего святой стала!» Я расстроилась, конечно, что такое неуважение к моим переживаниям, но как-то приободрилась. Сидящие вокруг естественно не поняли о чем речь. Потом девушка, похожая на петеушницу, ярко накрашенная в короткой юбке встала и спросила: А правда ли, что кулич это символ фаллоса?  Все замерли, как кролики. Я задумалась, как отец Дмитрий будет выкручиваться из дурацкой ситуации. Он строго сказал: я не понимаю, произнеси это слово по-русски. Девушка залепетала: вы шутите, все знают… Отец Дмитрий настаивал: скажи. Она покраснела, аж в бородовый цвет и ответила: не могу. Тогда садись, сказал батюшка. Помню еще, что он рассказывал о том, как они ходили в редакцию «Науки и религии» - искать атеистов. И о своей маме, которой на поселении подсовывала нечистая сила веревочку. Говорил он необычайно просто, даже по-детски что ли… Я не знаю, где он теперь. Может быть всем известен, а может и нет… Но для меня с каждым годом, все яснее его слова. И солнце, которое падало из окна на нашу  трапезу все ярче в моих воспоминаниях.

 


Волчок

(no subject)


Болела. Пока было совсем хреново, перечитывала «Окаянные дни», потом дневники Чуковского, а когда стало получше - дневник Нагибина. Сделала вывод: я – натура подлая, утешают лишь чужие несчастья. Но чтобы писали о них хорошие писатели. Дневники очень смешные были бы, если б их редактировали те, кто там упоминается. «Встретил Ахматову – какое на ней платье и как ей к лицу!» или «видал Мережковского – великий ум!». Но кто бы читал такие дневники?

Теперь приступила к нахватанным  впопыхах в книжном современным авторам. (Значит, мне намного лучше!). Акунин. Про театр. Всегда его любила, а тут что-то… То ли он прием не выстрелившего ружья решил использовать, то ли просто свернул на любовную историю, но заявленное в начале убийство Столыпина так и ушло куда-то, а сам по себе театр с технологиями раскрутки показался скучным. Когда у него исчезает серьезный исторический фон, то остается ироничный комикс.  Потом читала Ирину Муравьеву. «День ангела». Очень всего много: страдание кипит, и сопровождаются яростным цветом и сладостным звуком. Ощущение странное… как если бы незамысловатый шлягер исполнялся отличным симфоническим оркестром. Мелодия банальна, но аранжировка какова! Потом я читала «Дорогу перемен» - тоска, тоска, потом какой-то детектив «Растерзанное сердце», который оказался почти романом о молодежи конца шестидесятых. Потом я докатилась до  Литвиновых. И поняла, что нужно вернуться к Чуковскому. Всеядность – враг всего! А на самом деле у меня книжки недавно купленные кончились. Вообще, бедные критики. Им-то приходится критиковать. А без этого их никто читать не будет. А авторам противно. Читатели тоже хороши, гады… То им не так, и это не этак. Пойду еще книжек куплю.