Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Волчок

Ленинская премия.

Иногда я подумываю поставить метку «Мои работы». И начинать каждый текст словами: «один раз я работала…» А далее по трудовой книжке – штукатуром, контролером ОТК, гладильщицей и прочая, прочая… Короче, один раз я работала в Доме культуры. Долго, несколько лет. Счастливое было местечко. Рядом работали мои друзья, и было нам в доме том весело. А в мои обязанности входило написание сценариев культмассовых мероприятий. И уж конечно по календарю полагалось к 7 ноября, к 1 мая, ко дню рождения Ильича… Обычно стихи, которыми данные мероприятия начинались и заканчивались методисты брали из специальных сборников. Но мне по лености и безалаберности было влом тащиться в библиотеку и искать подходящие. Я их просто быстренько изображала сама. Чем экономила время. Начальство искренне считало, что все это написано признанными поэтами.  Мой друг Коля Капкин, руководитель подпольной рок группы, как-то наблюдая бесхитростный процесс написания очередного шедевра, задумался. «А что, мать, - сказал он, затягиваясь сигаретой, - ты уж много их настрогала?» - «Много, Коль, ох, много…» - «А ведь если ты их в издательство отнесешь, комуняки тебя напечатают?» Тут нужно отметить, что Капкин слово «комуняки» употреблял еще в допотопном 81 году. «Напечатают, наверное…» - согласилась я. Капкин заржал своим  густым идиотическим смехом. «Матуха, они ж тебе Ленинскую премию могут дать!» И Коля пустился мечтать, как славно мы заживем, получив эту самую Ленинскую премию. «План нам будут подгонять прямо с чуйки, барабаны купим, гитару Юрке, тебе  шубу…»  Увы! Дальше мечтаний дело не пошло. Мы отвлеклись на написание рок оперы… Иногда я задумываюсь, как славно, действительно, могло бы все устроиться, если б я выполнила гениальный Капкинский план. Тем более, что некоторые стихи были и недурны. Носили легкий оттенок абстинентного синдрома. Жаль, что все мои архивы той поры выброшены были на помойку в городе Тамбове… помню только особо восхитившее Кольку: «Небо рассветное цветом в окалину над заводскими трубами, встречай Первомай городская окраина, славь голосами грубыми!» И дальше Коль Колич на баяне, и народный хор...

Солнечная

Весенний романс…

Вечером, как стемнеет, начинается эта ночная весна: парочки бродят, компании на скамейках смеются. А гитар не слышно. У нас в семидесятые бывало, выйдешь из подъезда и сразу ухо навостришь: где поют? Ага! За сараями Петька надрывается: «Мама, - жалостно так, - не пускают меня к тебе, мама, на могилку твою посмотреть…» А за кустами в беседке Стас орет, как резанный: «Я помню ночку ту, светила нам луна и руки ты клала ко мне на плечи». И спешишь, летишь на голос… 

Кажется, на гитарах играли все наши пацаны. Девочки нет. То было мужское искусство. Ценилось наравне с бешеной яростью в драках. Дрались с чужими, из других районов. Специально ходили: пошли «монастырских» бить! С некоторыми районами был нейтралитет, с какими-то дружили. Девочек своих не обижали. Ревновали к чужим и норовили этих кавалеров где-нибудь встретить и потолковать задушевно. Ходить с девчонками принято было в обнимку, повесив руку  подруге на шею.  Пацаны носили клеша, все больше вельветовые, мамами пошитые. Джинсов тех никто и не видывал. Но зато на эти клеша нашивали бубенчики, какие-то цепочки. А наиболее умелые, по слухам, умудрялись присобачить к штанам елочные гирлянды и даже с батарейками, чтоб светились… Волосы носили длинные. У которых были до пояса, тех мусора ловили и стригли наголо. Пили портвейн и яблочное. Пойло было вкуса омерзительного. Хуже был только вермут. И так и осталось в памяти: вкус вермута во рту, запах тополиных почек, глухой шум драки.

Мальчиков тех уж нет. Кого подрезали еще тогда. Кто мотался потом по зонам годов двадцать, да и вышел с туберкулезом и отбитыми почками. Эх, пацаны… недаром видать вы пели свои тюремные баллады… «Суд идет и наш процесс кончается, и судья выносит приговор…»
Вспоминаю я вас весной, ночами… И слышу: «Наташка, выходи!» И бегу в синей олимпийке, в маминой юбке, бегу по ступеням на улицу. И воздух свободы бьет в ноздри.
Волчок

Николай Шипилов.

 
Колин голос родной такой… включаю и слушаю… Таня звонит или я ей, вспоминаем. А помнишь? Помню. Колю помню не памятью, а душой. Вроде даже где-то здесь он, на земле. Уехал только вот…

А первый раз я его увидела, когда поступала в литинститут. У Бори Гайнутдинова компания в комнате. Выпивка, колбаса даже некоторая имелась… Борис пел так, что залетевшие откуда–то швейцарки очумели. И начали скакать по кроватям. Дикие же… Где они таких мужиков в Швейцариях видели? Ну, кто Бориса слышал, тот понимает. А потом запел Шипилов. Запел он, а я  чувствую, что знаю его откуда-то… Ну вот знаю – и все! А я за год, что ли до того в "Литературной учебе" подборку рассказов прочла. Память у меня на имена дырявая всегда была. И тут я имени автора не помнила. Но почему-то решила, что это Шипиловские рассказы. Особенно один  мне запомнился. Про парня графомана, который на мамину пенсию живет, питаются они жареной  мойвой, а он все пишет, пишет… Говорю Коле: твои рассказы? Точно – его! И такая была радость в этом узнавании… Вот как я тогда узнала, что это он написал? Думаю, что он настолько был подлинным во всем, что делал, что его можно было узнать по строчке, по интонации…

А тогда мы накатили за такое дело, и еще, и хором спели. Эх! И сейчас славно вспомнить, как выводили Борис с Колей «а волны бушуют и плачут», а мы подпевали. Швейцарки глядели с опасливым восторгом. А потом Борис не пустил меня со всей честной компанией куда-то вдаль продолжить веселье. Сказал строго: у тебя завтра экзамен. Малькову, кажется, сдавала. Я заплакала. Натурально! Мне казалось в этот миг, что все самое хорошее уходит от меня. И никогда уже не будет мне так ярко и празднично. И права была… А с Колей мы потом стали друзьями. Я так думаю. Мне хочется так думать.

Песни его помню не по названиям, а все – куском жизни. О братьях, где «был он брат, как брат, да пропал» и ту в которой «забегала да заметалася собака барина Путилова» и «Сталинки»… И еще, и еще… Странно, что Коля встретил меня в институте и он же проводил… Иду после сдачи диплома. Денег на отмечание нет: какое отмечание – младшей года нет, старшей четыре…  Коля меня  повел в ЦДЛ. Сказал: « Ты что? Диплом! Это же образование». Очень рад был за меня. Отметили… Тоже снег был, как сейчас.

Тот рассказ, про графомана, который ест свою ежевечернюю мойву,  был очень для Коли показательным. К «маленьким», никому не нужным, не интересным людям он относился с ласковой, чуточку насмешливым вниманием… Отогревал их, отдышивал… как воробьев на морозе. И в прозе, и в стихах, и в песнях все у него эти неизвестные Ваньки да Петьки… Будто все они были ему непутевые братья. Если спросить у меня, кто тебе Николай Шипилов, я бы сказала – родной человек. И сколько бы народу так же сказало?
Вот Колина песня. Сколько раз я просила его: Коля спой «Мосты»! Вот и сейчас говорю… а он поет
 

Волчок

Детские песни

Сидели с друзьями. Песни пели. Пили тоже. Естественно самые любимые песни пели. У каждого свой набор. От поколения сильно зависит. И стала я про песни вспоминать. Вот откуда я столько революционных песен знаю. Прямо наизусть! Родственники ведь не пели же по утрам и вечерам "Варшавянку", а я знаю. Вспомнила. Когда я была в первом классе интерната, нас по вечерам водили на прогулку. Интернат был в большом, аж огромном здании. Дореволюционном. Дворец губернатора там когда-то был. И мы шли топая ногами  мальчики и девочки в одинаковых ботинках, вокруг этого здания и пели революционные песни. Естественно "Средь нас был юный барабанщик". И "Красная армия всех сильней". И "Мы кузнецы, и дух наш молод"...  И много других. Интернат стоял над рекой. Вокруг было довольно темно, мы шли, отбивая шаг за нашей воспитательницей и орали.  Напротив стояла единственная действующая в городе церковь. Место с нашей точки зрения очень страшное и подозрительное. А потом в огромной спальне, мы после отбоя сидели, накрывшись одеялами и Танька Ковынева пела тоненьким голосом на мотив "Кирпичиков" - "Как на кладбище Петропавловском отец дочку зарезал свою"... Когда она доходила до слов "подойди ко мне, дочка милая, я хочу тебе чтой-то сказать", мы уже просто заледеневали от жути. Эти выплывавшие откуда-то из глубин жизни песенки странным образом всегда оставались в тени. Но присутствовали, и мурлыкались девочками, собравшимися в маленький кружок. Песни после отбоя. Так и остались во мне странной смесью "Орленок взлети выше солнца" и какая-то "девушка с оленьими глазами", чья кончина была прекрасной и жуткой...